И. Л. НАУМЧЕНКО

Наумченко Иван Леонтьевич (3.4.1921, д. Красное ныне Суражского района Брянской области – 30.4.1998, г. Саранск) – участник боевых действий. В РККА – с 1938 г., на фронте – с 1941 г. Окончил 2-е Саратовское танковое техническое училище (1940). Служил на командных должностях в ремонтно-технических подразделениях. Демобилизован в 1954 г. в звании майора. Жил и работал в Саранске. Награжден орденом Отечественной войны 1-й степени, медалями.

1990 г.

14-я танковая дивизия, в 27-м танковом полку которой я служил в должности командира ремонтного взвода, действовала в составе 7-го танкового корпуса 20-й армии Западного фронта.

Западный фронт гитлеровское командование рассматривало как направление своего главного удара на Москву. Поэтому здесь было сосредоточено свыше сорока процентов всей боевой техники Германии, в том числе отборные силы группы армий «Центр», включающие более половины танковых и механизированных дивизий. Кроме того, наступательные действия немецких войск прикрывал 2-й воздушный флот, насчитывающий свыше 1 000 самолетов.

Натиск всей этой армады особенно активизировался после взятия немецкими войсками Минска и Витебска. Наша дивизия вступила в ожесточенные бои на Лепельском направлении прямо с марша. Надо сказать, что 20-й армии, ее 5-му и 7-му танковым корпусам приходилось действовать без какого-либо воздушного прикрытия. 528 из 738 самолетов авиаполков нашего фронта были уничтожены фашистской авиацией еще в первые дни войны прямо на аэродромах. Немецкие стервятники полностью господствовали в воздухе, безнаказанно истребляя нашу боевую технику, оружие и личный состав.

И все же вступившая в бой в составе 7-го танкового корпуса наша дивизия помогла командованию 20-й армии приостановить продвижение 3-й танковой группы противника и даже нанести существенный урон ее 47-му моторизованному корпусу. Больше того, хотя и ценой больших потерь, но наши войска смогли продвинуться вперед на 30 – 60 километров. А наш 27-й танковый полк даже форсировал Западную Двину в районе Бешенковичей и закрепился на ее правобережье.

Немцы, естественно, не могли мириться с таким положением и, введя в бой свежие силы 3-й танковой группы, развернули яростное наступление. Одновременно с этим в районе действий нашей дивизии был высажен крупный немецкий авиадесант. Обстановка на данном участке фронта была настолько тяжелой, что нашим войскам приходилось отражать до пятнадцати атак в день.

И только 10 июля, в связи с полуокружением наших войск западнее Витебска и в западно-двинском «мешке», командующий 20-й армией генерал-лейтенант П. А. Курочкин, в целях предотвращения еще больших потерь, отдал распоряжение об отходе войск на другие позиции.

Первым из нашей дивизии был разбит 28-й танковый полк, действовавший в районе Лиозно, где героически сражался также и 14-й гаубичный полк, в составе которого действовала артиллерийская батарея старшего лейтенанта Якова Джугашвили. Там же он, будучи тяжело контуженным, был пленен фашистами.

27-й танковый полк свои основные потери понес главным образом во время форсирования реки, осуществляемого под прицельным огнем немецкой артиллерии с противоположного берега, а также в результате массированных бомбовых атак гитлеровской авиации.

Получив приказ командующего армией об отступлении, мы выбрались под покровом ночи из западно-двинской западни и влились в колонны отступающих войск, растянувшихся на многие десятки километров. Основным маршрутом отступления были: Рудня – Смоленск – Ярцево; районом сосредоточения был определен населенный пункт Туманово, что северо-западнее Вязьмы. Там намечалось переформирование и доукомплектование дивизии.

Двигались днем и ночью, без остановок, без сна и отдыха. Фашистов буквально бесило, что им не удалось истребить наши войска не только в местах прорыва, но даже в западно-двинском «мешке». Вот и ожесточились они, совершая бесконечные эшелонированные налеты на растянувшиеся по дорогам отступления пешие и механизированные колонны, сбрасывая на наши головы смертоносный груз, начиненный взрывчаткой и шариками, оснащенный для устрашения завывающими сиренами.

Сирены действительно давили на психику, выматывали души. И все же мы не теряли самообладания. И даже в таком, казалось бы, безнадежном состоянии били фашистов, ликвидировали отряды прорыва. Не было в нашем полку ни случаев самоубийства, ни дезертирства, ни попыток скрыться в растянувшихся по обе стороны дороги бесконечных лесных массивах.

Что вызывало у нас обиду и огорчение – это полная безнаказанность немецкой авиации. С мольбой вглядывались мы в голубое небо в надежде увидеть хоть один советский самолет, но тщетно. Лишь все те же немецкие самолеты с мерзкой черной фашистской свастикой на крыльях и фюзеляже...

Ко всему, говорят, привыкаешь. Хотя и трудно привыкнуть к ежеминутной угрозе смерти, однако и к яростному пикированию, и к вою сирен, и к охающим взрывам бомб, разбрасывающих фонтаны земли и осколков, оставляющих после себя многометровые воронки, бойцы стали привыкать. Все реже и реже срывались мы с мест, выскакивали из машин по команде «Воздух!» или завидев приближение очередных групп гитлеровских стервятников. Чаще всего или, маневрируя, пытались проскочить машиной между разрывами бомб, или, стоя под деревом, определяли направление их падения, чтобы среагировать на разрыв без суеты и паники. Правда, подобные «угадывания» не лишены были риска. Например, оставшись в один из таких налетов в кабине ремонтной летучки, я был вышвырнут из нее разрывной волной вместе с водителем и дверцей кабины. Направление полета и разрыва бомбы мы определили, а вот поправку на силу взрывной волны не учли. Зато в следующий раз уже не стали испытывать судьбу. И, кажется, поступили правильно, так как, вылезая из траншеи на обочине дороги и стряхивая с себя землю, обнаружили, что на месте нашей машины валялась лишь груда искореженного металла. Риск тоже должен быть разумным.

Полная безнаказанность немецких воздушных пиратов позволяла им прямо-таки издеваться над нами, гоняться самолетом чуть ли не за каждым, кто пытался найти укрытие в воронке от разорвавшейся бомбы или в углублении под межой. Не раз и мне приходилось бывать в роли куропатки. Засыпало и землей от разорвавшейся бомбы. И тогда, робко шевеля поочередно руками и ногами, чтобы убедиться, что цел, вскакивал, бежал к машине с набатным звоном в ушах. И опять гнал ее, объезжая искореженную технику, до очередного налета, до новой бомбежки, невольно думая: «Не последняя ль?».

Казалось бы, зачем куражиться немецким пилотам над отступающими, почти безоружными военнослужащими Красной армии? Однако резон в этом был. Бойцы и командиры отступающих советских частей были для немцев опасными вдвойне. Во-первых, они являлись тем ее боевым отрядом, который хорошо понял, почем фунт фронтового лиха, который обстрелян и достаточно закален в нелегких сражениях в первые дни войны; во-вторых, все они, и бойцы, и командиры, хорошо рассмотрели звериный оскал фашизма, прониклись благородным гневом и ненавистью к оккупантам.

Нет, не обреченных людей видели фашисты в отступающих, а мстителей, единственное спасение от которых – их полное физическое уничтожение. Этим и объяснялась их невообразимо изощренная жестокость.

И все же, как ни тяжела была участь отступающих бойцов и командиров, не это угнетало и терзало их души. Многие из нас сочли бы за счастье смерть, лишь бы не видеть огромного и безутешного человеческого горя, беззащитности советских людей, оставляемых нами на произвол врага. Скоро уже полвека минет со времени того отступления, но и сейчас, нередко вздрагивая, просыпаешься в холодном поту, снова, как наяву, видишь и слышишь слезы и причитания женщин, укоризненный лепет детей, проклятья стариков:

– Милые, на кого же вы нас покидаете?

– Женишки наши родные, возьмите и нас с собой. Не оставляйте на позор и бесчестье фашистским выродкам!

– Дяденьки, вас же много, не бойтесь немцев!

– А, туды вашу... «уря-уря», «чужой земли мы не хотим, своей ни пяди не отдадим...». Бежите, как оголтелые, оставив фашистам пол-России! Воины-защитнички.

– Сынки, что же будет с нами без вас?!

Что будет, мы видели позднее, когда возвращались по той же дороге на запад. Это – сожженные дотла деревни, пугающие жуткой тишиной и разрушенными трубами печей; это – фашистские «зоны пустыни»; расстрелянные, повешенные, замученные сотни тысяч женщин, детей и стариков; это – угнанные в неволю, обесчещенные и опозоренные девушки; навсегда разлученная с родителями и лишенная Отчизны детвора!

Вот какой была цена этого вынужденного отступления, явившегося вместе с тем школой гражданской и духовной зрелости каждого его участника.

Конечно, никто из нас не пожелает такой школы и зрелости даже врагам своим, но мы прошли через круги этого трагического «чистилища», выстояли и не сломились. Уверен, что никто из тех, кто испытал и вынес на своих плечах такое горе, не допустит, не позволит ввергнуть свой народ, Родину в подобное испытание. Трудности отступления научили нас к тому же быть кристально чистыми и честными, душевно чуткими к чужому горю.

Отход наших войск в район Туманова затягивался. Бесконечные оборонительные бои и контратаки, борьба с десантами и варварские бомбежки рвущихся к Смоленску фашистов, которые считали его «воротами на Москву», сдерживали наш маневр. К месту сосредоточения дивизия прибыла лишь в конце июля 1941 г.

На дорогах отступления в связи с боевыми действиями и бомбежками осталось много подбитой техники, которую можно было отремонтировать, вернуть в строй. Думая, видимо, об этом, меня вызвал командир полка подполковник Романовский и приказал: взять две ремлетучки, отделение бойцов-ремонтников и выехать с ними по маршруту отступления: Туманово – Сафоново – Ярцево – Рудня. Цель задания: осмотреть подбитую технику и все, что подлежит восстановлению, отремонтировать на месте или отбуксировать в расположение ремонтно-восстановительного батальона. Поскольку точно не было известно, где находится противник, рекомендовано действовать по обстоятельствам. Сложность задания состояла в том, что двигаться нам предстояло навстречу отступающим частям и соединениям.

Прижимая свои машины к обочине правой стороны дороги, двигались рывками – от налета до налета фашистской авиации. На подъезде к Ярцево приходилось выслушивать грубую брань офицеров отступающих частей, суть которой: «Куда прете? В Ярцеве немцы!».

И действительно, активность отступления, а вместе с ним и ярость вражеских бомбежек усиливались. Мы уже стали подумывать, не воспользоваться ли советом командира полка «действовать по обстоятельствам» – развернуть машины обратно.

Правда, как выяснилось позднее, состояла в том, что немцы действительно выбросили несколько авиадесантов в районе Ярцево. Однако наши войска под командованием генерал-лейтенанта К. К. Рокоссовского, уничтожая их, сдерживали наступление основных сил гитлеровцев. И все же нам в этих условиях разумнее было повернуть обратно, чтобы отбуксировать те машины, которые мы уже осмотрели и подготовили к восстановлению и буксировке, собираясь это сделать на обратном пути. Я уже было собрался скомандовать своим водителям развернуть машины обратно, но не успел. Очередной налет и пикирование большой группы немецких бомбардировщиков заставили меня подать другую команду: «Воздух! В укрытие!» – и броситься вместе с бойцами в траншею на противоположной стороне дороги. Траншея в данном месте оказалась засыпанной, и я, пытаясь пробежать вперед, к следующему укрытию, не добежав до него, был отброшен взрывной волной разорвавшейся бомбы далеко в сторону. Когда самолеты, сбросив свой смертоносный груз, стали удаляться, я вскочил и с гнетущим звоном в ушах, придерживая и волоча правую ногу, бросился через дорогу к своей машине. Осколок бомбы все же полоснул по правому бедру. Нога кровоточила. Остановившийся при налете транспорт в это время пришел в движение, и я, не успев перебежать дорогу, был сбит грузовой машиной ЗИС-5, кузов которой был заполнен людьми. Единственное, что успел сделать, – это повернуться ей навстречу, и потом упал навзничь, сильно ударившись головой о булыжник. Удар буфером пришелся в нижнюю часть живота. Водитель не сумел вырулить на скорости и проутюжил мою правую раненую ногу передним и задними правыми колесами. Я потерял сознание. Из носа, ушей и раны текла кровь. В крови была и одежда.

Бойцы увидели меня распластанным на дороге, в крови и без признаков жизни. Подоспевшая санитарная машина, вероятно, из этой же отступающей части, подобрала меня и повезла в сторону Вязьмы. Развернув свои машины, мои бойцы-ремонтники вернулись в полк, где и доложили командованию, что видели: «...будучи раненым, попал под машину. Раздавлен ею. Подобран санитарной машиной. Увезен куда-то в район Вязьмы». Этого было достаточно, чтобы в моем личном деле появилась запись: «Убит в районе Ярцево».

Позднее то же было сообщено похоронкой родным по месту моего рождения, в Суражский район Брянской области. К счастью, мать и брат перед войной переехали к моей сестре в Херсонскую область. На Украине уже были немцы, и переслать матери похоронку земляки не смогли. А после освобождения Херсонской области я и сам написал письмо родным, так что похоронку они получили уже после моего письма.

Что же произошло после того, как меня подобрала санитарная машина?

По рассказу медработников, уже под Вязьмой я пришел в сознание. Они перебинтовали и отвезли меня в фронтовой эвакогоспиталь, который находился в Вязьме. Там я попал в руки самого главного эскулапа нашей страны. Главный хирург Красной армии, знаменитый академик Николай Нилович Бурденко, осмотрев ранение и перелом, поставил диагноз: «Трещина черепа. Контузия головы. Перелом верхней части правого бедра». Нога была положена в гипс, и после непродолжительного пребывания в эвакогоспитале я был отправлен на длительное лечение в глубокий тыл, в один из госпиталей Саратова. Того самого Саратова, где лишь год назад окончил танковое училище. Таким образом, я первый из его выпускников оказался здесь в числе раненых фронтовиков.

...Так, уже в первый месяц войны, на двадцатом году жизни, я получил первое ранение и сразу же был «похоронен» командованием своей дивизии. Должен сказать, много неприятностей в последующем причинила мне эта «заупокойная» запись в личном деле... Но это уже другой разговор...

***

1995 г.

В годы войны Горьковский автозавод наряду с хорошо известными полуторками ГАЗ-АА осуществлял серийный выпуск танков Т-70. Машины эти, рассчитанные на экипаж из двух человек, за легкую броню и ее податливость любой пушке, и тем более противотанковому ружью, острые на язык танкисты прозвали БМ-2 («братская могила на двоих»). Не случайно нас, специалистов средних и тяжелых танков, трудно было заманить на Т-70. Негативное отношение к легковушкам объяснялось не только их плохими тактико-техническими данными, но и нашим высокомерием, ведь чтобы стать командиром танков Т-34 и KB, нужно было закончить двухгодичное военное училище, между тем коллегам-«бээмэшникам» для достижения этой же цели достаточно было лишь нескольких месяцев.

В ответ на очередной рапорт с просьбой отправить на фронт меня вызвал к себе командир полка резерва начсостава Главного автобронетанкового управления Красной армии подполковник С. М. Коган и предложил должность заместителя командира роты Т-70 по технической части. Я с радостью принял это предложение. Дело в том, что затянувшееся (почти трехмесячное) пребывание в резервном полку, куда я попал из госпиталя после первого ранения под Ярцевом, а также множество отказов на рапорты с просьбой отправить на фронт заставили меня поумерить профессиональные амбиции. Я понимал, что это прямая дорога на фронт. К тому же предложенная должность являлась повышением по службе (войну я начинал командиром взвода), а с Т-70 я уже успел познакомиться в процессе преподавания танкового дела командирам запаса, которые проходили переподготовку в нашем резервном полку.

Выезжать надо было срочно. В тот же день были оформлены документы, а на следующий мы с лейтенантами Ивановым и Красновым, которые назначались командирами взводов в тот же батальон, выехали в Горький.

На Горьковском автозаводе после знакомства с командирами батальона, роты и с бойцами я включился в общий режим работы воинской части в строгом соответствии с ее уставом и распорядком дня. Основное время проводил в цехах и на полигоне, где вместе с рабочими и инженерно-техническим персоналом участвовал в монтаже и проверке работы собранных танков, в пристрелке оружия и ремонте привезенных с фронта подбитых машин.

Имея двухлетнюю подготовку в военном училище, достаточно глубокие знания средних (Т-28, Т-34) и тяжелых (Т-35, KB) танков, а также фронтовой опыт эксплуатации Т-34, я не испытывал особых трудностей в изучении Т-70. К тому службу я любил, с людьми ладил, а потому и дела в роте спорились. Воодушевляла предстоящая отправка на фронт.

В начале декабря 1942 г. мы погрузились в эшелон и отправились, как узнали уже в пути, на Юго-Западный фронт. Стоял сильный мороз, температура опускалась до 36 градусов днем и значительно ниже ночью. Места назначения точно мы не знали, поэтому командир батальона требовал, чтобы каждый танк был готов к выгрузке и движению в любую минуту.

Вместе с командиром взвода мы проверяли ходовое состояние танков. Антифриз на морозе застывал. Танки заводились только после подогрева. Не расставаясь с паяльной лампой, забыв о технике безопасности, скрючившись в тесноте танка, ползали мы по его днищу, коченея от холода.

При подходе эшелона к станции Лиски была объявлена готовность номер один. Однако названия пунктов выгрузки все время менялись: Валуйки, Купянск, Синявино... Выгрузка же была произведена только в Боровой. Разгружались ночью, соблюдая светомаскировку, работали без фар. Все, что было на ходу, после выгрузки направлялось в лес, недалеко от станции. Местом сосредоточения батальона был определен небольшой населенный пункт юго-западнее Балаклеи.

Был слышен отдаленный грохот артиллерии. Группами пролетали наши ястребки. Ночью доносился монотонный гул авиации дальнего действия, отправлявшейся бомбить объекты фашистов. Фронт находился рядом, и бой мог начаться в любую минуту.

Во время учебных занятий, в цехах завода и на полигоне при пристрелке оружия, а затем на марше от Боровой до Балаклеи и в районе сосредоточения батальона наша рота зарекомендовала себя хорошо. Техника не подводила. Даже в такой лютый мороз все танки и другой транспорт, который мне как заместителю командира роты по технической части приходилось обслуживать, были на ходу, работали исправно. Замечаний командования не было.

О предстоящих боевых действиях батальона командиру и комиссару было известно, поэтому накануне боя партбюро назначило открытое партийное собрание личного состава. Прибывший на собрание комиссар батальона, выслушав мой рапорт, отозвал меня в сторону от ремонтников, менявших гусеницу, достал папиросы, предложил закурить. Я поблагодарил, отказался: «Не курю». Одобрительно кивнув головой, комиссар завел разговор о предстоящих боях с немецко-фашистскими оккупантами.

– Вы-то стреляный воробей. Воевали. Ранения получили. А как новички – бойцы, командиры взводов? Рота ведь только что сформировалась. Каков общий настрой?

– По-моему, все настроены пo-боевому. Дисциплина крепкая. Танки на ходу, – отвечал я.

– Хорошие у вас бойцы, – согласился комиссар. – Да и вы, командиры, молодцы! Такого же мнения и комбат.

– Спасибо на добром слове! – поблагодарил я.

– Вы, конечно, знаете, – продолжал он, – что завтра партийное собрание батальона?

– Знаю. Читал объявление. Только я беспартийный.

– Собрание открытое. Приглашается весь личный состав батальона. Кстати, а Вы не желаете пополнить ряды членов ВКП(б)? Война уносит жизни многих коммунистов, и партия нуждается в расширении ее рядов, разумеется, за счет лучшей части молодежи.

– Думал об этом. Только ведь я пока ничего такого не совершил, чтобы считать себя лучшим и тем более решиться на вступление в ряды ВКП(б).

– Здесь Вам можно возразить. Участие в боевых действиях с первых дней войны, ранение и контузия, высокая личная дисциплина и хорошая боевая и политическая подготовка бойцов роты – все это серьезная заявка на право стать в ряды коммунистов. Думаю, что у партгруппы достаточно оснований для положительного решения данного вопроса. Так что предлагаю Вам написать заявление.

– Спасибо. Но все это как-то неожиданно.

– Почему неожиданно? — возразил комиссар.

– Скоро бой. Очень даже кстати. Если решитесь, я готов дать поручение. На партийном собрании и оформим прием.

– Хорошо. Я согласен.

Здесь же, на броне своего танка, я написал заявление, содержание которого было весьма лаконичным: «Хочу идти в бой коммунистом. Прошу принять кандидатом в члены ВКП(б). Обязуюсь честно служить партии и народу».

Так получилось, что уже через сутки после партийного собрания, на котором моя просьба была удовлетворена, батальону пришлось принять бой, который значительно прибавил работы нам, танковым техникам. Примерно в полутора десятках километров от места дислокации батальона из леса появились немецкие мотоциклисты. Полагая, что это силы высадившегося ночью десанта, командир батальона, доложив обстановку вышестоящему командованию, принял решение подавить мотодесант силами взвода легких танков.

Маневрируя, наши Т-70 преследовали мотоциклистов, которые отстреливались и, неся потери, отступали в лес. Это была ловушка. В лесу фашисты начали расстреливать машины в упор из замаскированных противотанковых орудий. На подавление десанта командование батальона вынуждено было направить отделение Т-34 из первой роты. Десант был ликвидирован, но и мы потеряли четыре легких танка.

Пока шел бой, а личный состав роты занимался эвакуацией с поля боя раненых и отбуксировкой в укрытие подбитых танков, над нами кружила «рама» – немецкий «Юнкерс», прозванный бойцами «наводчиком смерти». И действительно, не успел он улететь, как район расположения батальона подвергся яростной бомбежке фашистской авиации. Правда, в небо взмыли наши ястребки, и немцам ничего не оставалось, как ретироваться, в беспорядке сбросив бомбовый запас.

Во время бомбежки пострадали люди и техника батальона, но больше всего – мирное население. При разрыве одной из бомб, сброшенной в расположении нашей роты, я получил второе, к счастью, легкое, ранение в грудь. Осколок, вырвав клок шинели, а вместе с ней гимнастерки и рубашки, слегка полоснул левую половину груди. И хотя ранение было неопасное, несколько недель мне пришлось провести в полевом госпитале.

Подлечившись, я разыскал штаб нашей танковой бригады, но попасть в свой батальон уже не мог. Как я узнал, ему пришлось еще не раз вступать в схватки с превосходящими силами врага, наступавшего на направлении Изюм – Барвенково, в ходе которых личный состав почти полностью был уничтожен.

В отделе кадров бригады мне предложили подождать несколько дней, чтобы решить вопрос о дальнейшей службе. Через пару дней я был приглашен в отдел материально-технического снабжения 7-й танковой бригады, где получил командировочные документы и удостоверение военного представителя Юго-Западного фронта. Мне предписывалось выехать в Челябинск на эвакуированный из Ленинграда Кировский танковый завод и получить для фронта подвижные ремонтные мастерские. Это было важное задание, и я охотно согласился.

...Продолжалась война, а вместе с ней и мои фронтовые будни. Вслед за Западным и Юго-Западным фронтами воевал на Брянском и Втором Прибалтийском, служил за границей – в Австрии, Венгрии и в Прибалтике. Свои дела и поступки я всегда соотносил с раз и навсегда высказанным кредо, которое было выражено в заявлении о приеме в партию: «Хочу идти в бой коммунистом». Именно эти слова, омытые кровью второго ранения, стали клятвой и стимулом всей моей жизни. И этим я горжусь!

<Источник: Великая Отечественная война: устная история : Свидетельства участников боев, работников тыла и детей войны / НИИ гуманитар. наук при Правительстве Республики Мордовия ; сост.: Е. Н. Бикейкин [и др.] ; [ред. совет: В. А. Юрчёнков (пред.), Е. В. Глазкова (отв. секретарь) и др. ; редкол.: В. А. Юрчёнков, Е. Н. Бикейкин (отв. редакторы) и др.]. – Саранск, 2016. – Т. 3. – С. 444–454.